Три ИИ ввели генную терапию в мозг мышам и не сошлись ни в чём

«Начать то, что я не смогу закончить, на животном под наркозом хуже, чем не начинать». Так ответила Claude Opus 5, одна из моделей Anthropic, когда её попросили ввести генную терапию в мозг живой мыши. Перед этим она отрепетировала всю операцию на воде и миллиметровой бумаге, а у настоящей мыши остановилась. Самая новая и мощная версия, Opus 5.5, по словам экспериментатора, «отказалась сразу, как только распознала биологию». Довела дело до конца третья, более простая Claude Sonnet 5.

Об опыте 28 октября 2026 года рассказал в X Габриэль Окана-Сантеро, глава и сооснователь стартапа Exin Therapeutics и аспирант Оксфорда. Через два дня он повторил опыт с моделями OpenAI и xAI: каждой досталась своя мышь. Задача у всех трёх была одна и та же. А выбрали они три разных лекарства, три разных способа действия и три разных участка мозга.

Что именно доверили машине?

Exin ищет лекарства для мозга и начинает с эпилепсии. Агенту дали таблицу с 19 вариантами генной терапии, мышь из линии, выведенной так, чтобы у неё случались эпилептические приступы, и самодельный станок на плате Arduino с моторами и камерами. Вся инструкция — одна цель: уменьшить тонико-клонические приступы, те самые, при которых тело сначала цепенеет, а потом бьётся в судорогах.

Дальше, как пересказывает тред издание The Decoder, агент разбирался сам. Он выбрал терапию, которая усиливает тормоза мозга (главное тормозящее вещество там называется ГАМК). Мишенью он сделал латеральную энторинальную кору — участок рядом с гиппокампом, где у таких мышей, судя по литературе, зарождаются приступы. Координаты агент усреднил по трём статьям с точностью до сотой доли миллиметра, и игла ушла вглубь на 4,3 мм. Объём и скорость он тоже назначил сам: 250 нанолитров за пять минут. Это примерно в двести раз меньше капли из аптечной пипетки. По ходу агент 32 раза смотрел в камеру и отчитывался: «37,5 из 250 нл, около 15%. У отверстия не видно ни крови, ни обратного тока».

Людей в операционной хватало. Ветеринар провёл трепанацию, то есть вскрыл череп, а в конце зашил разрез. Каждое необратимое действие агента он одобрял отдельно и держал в руке физическую кнопку, которая обесточивает все моторы. Объём и ход иглы ограничивали жёсткие пределы, а доступа к коду станка у агента не было. Кнопка так и не понадобилась.

Почему агент не послушал основателя?

34 мм на станке, который умеет ходить только на 30. Это невозможное число появилось посреди операции. Сначала оборвалась связь со станком — случилось ровно то, чего боялась Opus 5: отключённый на середине агент мог бы оставить мышь со вскрытым черепом и иглой в мозге. Связь восстановилась, но станок уверял, что игла стоит в 34 мм от нуля.

Агент с цифрой не согласился. «Ничего не двигалось, игла по-прежнему точно на нуле у брегмы», — ответил он. Брегма — точка на черепе, от которой нейрохирурги ведут отсчёт. Похоже на сбой калибровки, а не на ошибку в плане, рассудил агент и отказался повторять движение. Станок обнулили, число вернулось. «Третий раз я пробовать не буду», — сказал агент.

Окана-Сантеро уговаривал его продолжить и не уговорил.

А агент оказался прав. Во время более ранней паузы станок двигали руками, и контроллер потерял своё положение. Сам агент исправить это не мог: править код станка ему запретили. Пока мышь лежала под наркозом, люди чинили программу вручную. «Неприятный опыт, но он показывает, как сильно мы можем начать зависеть от этих моделей», — написал после этого основатель.

В этом эпизоде видны обе стороны таких систем. Агент упёрся не из каприза: он заметил то, что пропустили люди, и отказался действовать вслепую. Но тот же отказ мог бы остановить операцию и тогда, когда прав был бы человек. Sonnet 5 согласилась работать там, где Opus 5 отказалась, но в критический момент тоже остановилась. Модели одной компании провели черту в трёх разных местах.

Что выбрали GPT и Grok?

В пятницу, 30 октября, Окана-Сантеро рассказал о второй серии. Те же 19 терапий, такие же мыши, тот же станок и та же цель. Совпадений не нашлось почти ни в чём.

Дозы у трёх моделей различались примерно вдвое. «Все трое выбрали разные терапии, разные механизмы и разные участки мозга», — подытожил Окана-Сантеро. Сработать могут несколько подходов, добавил он, но все сразу лучшими для одной задачи они быть не могут.

Это первый вывод опыта, и он не про хирургию. Никто из трёх агентов не учился оперировать и не видел примеров, которые можно скопировать. Каждый честно прочитал литературу и построил свою версию лечения. Неизвестно даже, повторила бы та же модель свой выбор при втором запуске. Если нет, «лучшее» лечение зависит ещё и от случайности. Врачи тоже спорят о том, куда бить при эпилепсии, но у врача есть диплом, опыт и ответственность за ошибку. У агента есть только ход рассуждений, который он показывает, когда спросят.

Помогло ли это мышам?

Пока неизвестно. По словам основателя, мышь, которую оперировал Claude, хорошо оправилась, остальные ещё восстанавливаются. Ближайшие недели у всех мышей будут записывать поведение и активность мозга. Только тогда выяснится, стало ли приступов меньше хоть у одной.

Сам Окана-Сантеро просит не считать опыт соревнованием моделей: «Воспринимайте это как наблюдение за тем, как модели рассуждают и ведут себя в настоящей лаборатории, а не как полноценный бенчмарк». У каждой модели была одна мышь, и ни одна операция не обошлась без неполадок. Рецензированной статьи нет, технический отчёт пока только обещан. Всё, что известно, рассказал сам основатель стартапа, которому выгодна громкая история.

Заголовок The Decoder про операцию «без участия человека в принятии решений» тоже стоит читать с поправкой. Решения о лечении агент действительно принимал сам. Но череп открывал человек, каждое необратимое действие одобрял человек, а сломанный код станка чинил тоже человек.

Машина впервые сама выбрала операцию?

Шить и резать роботы умели и раньше. В июле 2025 года система SRT-H из Университета Джонса Хопкинса сама провела восемь удалений желчного пузыря, правда на реалистичной модели, а не на живом теле. Но что и зачем оперировать, решал человек, а робот выполнял известную операцию.

А здесь, по словам Оканы-Сантеро, машина впервые сама выбрала лечение и мишень в мозге и сама ввела препарат живому млекопитающему. Это его собственная оценка, и независимо её никто не проверял. Exin называет подход «лабораторией в контуре» и собирается подключить агентов к другим приборам: к записи сигналов мозга и поведенческим тестам. Задумано, что агент сам поставит опыт, сам посмотрит на результат и сам решит, что пробовать дальше.

Модели разошлись не только в лечении, но и в том, где нажать на тормоз. Opus 5 остановилась ещё до начала. Sonnet остановилась на невозможных 34 мм и спасла операцию. GPT остановился по ложной тревоге из-за капли крови в пределах нормы, а Grok — после чужой ошибки с кнопкой «стоп». Когда агент будет сам ставить опыт и сам решать, что дальше, кто напишет правила, где ему остановиться, и кто проверит их до операции, а не на живой мыши?